Начало События Работы Истории



Надежда Блок
Скирос, Эллада, 2005

Истории
Кот Ванька
Граф Бубу
Талик
Гранки
Красная кора
Разрешите показать Париж
Ключи от машины и красное платье
В Америку!
Туфельки
Парижанки
Слезы в Венеции
Скирос
Сиеста
Часовенка
Солнечное искусство Нади Блок
 Н  адежда, Надя, Надин, Надежда Алексеевна Блок, Nadin, madame Block — так по-русски и по-французски, подетски и по-взрослому, по-домашнему и официально звучит обращение к автору и герою представляемой книги, художнице, переводчице, замечательному рассказчику и чудесному человеку.

Когда произносится фамилия Блок, то она вызывает однозначную ассоциацию с именем поэта Александра Блока. Урожденная Надежда Ермолаева получила эту фамилию, соединив свою судьбу с французским писателем Александром Блоком, романистом и эссеистом, известным под псевдонимом Жан Бло, который многие годы возглавлял Международный ПЕН-клуб. Несколько его романов переведено на русский язык. Родившийся в России, но увезенный младенцем, став писателем, он творил на языке своей второй родины. Его отец, Арнольд Самсонович Блок, родом из состоятельной купеческой семьи, выпускник Московского университета, ювелир и любитель поэзии, в 1923 году в память умершего поэта-однофамильца назвал своего сына Александром. Год спустя семья Блоков оседает на берегах туманного Альбиона. В шекспировских местах, в Бромеграфе, получит Александр Блок образование, продолженное во Франции, в Лионском университете. Под именем Жан Бло он участвует во французском Сопротивлении, закончив войну в чине лейтенанта. После войны, когда он служит переводчиком в ООН, судьба свела его с Надин, состоявшей в том же ведомстве в той же должности. С тех пор они неразлучны — художница и писатель. Один из маленьких рассказов Надин, не вошедших в настоящее издание, — о том, как некий французский издатель после выхода в свет в 1967 году в переводе на французский язык поэмы «Двенадцать», выполненном Элиан Мок-Бикер и опубликованном вместе с русским текстом, поздравил с поэмой ее мужа.

Когда заходит речь о человеке искусства, то совершенно естественно задаешься поиском его корней, начиная с рождения. Мать Надин принадлежала к старинному русскому роду Загоскиных, давшему России замечательного исторического романиста Михаила Николаевича Загоскина. Будучи сестрой милосердия в Первую мировую войну, она встретила на фронте будущего своего мужа, полковника Ермолаева.

По всем правам и всем правилам Надин должна была родиться в России, в Петербурге, на варяжском Балтийском море, его Финском заливе, на брегах Невы или в уездной Луге, где у отца был дом, в излучине реки, давшей название городу и впадающей, как и Нева, в Финский залив. Отсюда начинался великий водный торговый путь из варяг в греки. Ее родители прошли этот нелегкий путь, навсегда утратив родину. Родилась Надин в Бургасе, в Болгарии. Назвали ее Надеждой, как бы отразив в этом имени и свои надежды. Детство ее прошло уже под Марселем, в русской колонии Ла Фавьер, на Лазурном берегу Средиземного моря. Это побережье было еще до революции освоено русскими, самые богатые из которых строили здесь от Ментоны до Марселя роскошные виллы. После революции некоторые из них навсегда поселились на своих виллах, другие сдавали их. Менее состоятельные, как родители Надин, занимались сельским хозяйством, разводили кур и кроликов. А генерал М. Г. Хрипунов стал директором питомника для бездомных животных. Отец Надин нанимался белить стены домов местных крестьян, мать в свободные часы рисовала, став первым учителем дочери в этом искусстве. Теплый климат облегчал жизнь, солнце и южное море настраивали на романтическое ощущение мира. Рассказы родителей об утраченной России отражались в снах, «что странникам даны на чужбине ночью долгой», два языка стали родными — язык исторической родины и родины обретенной.

Само название Фавьер в переводе с французского означает милость, благосклонность. Это место на Лазурном берегу оказалось действительно благосклонно к русским. Кто только ни жил здесь постоянно или приезжая на лето из Парижа: Александр Куприн, Павел Милюков, Иван Билибин, Саша Черный, Марина Цветаева. Собираясь в 1933 году в Ла Фавьер, Цветаева писала, что ее привлекают там «сосны, песчаный пляж (на Средиземном — редкость), море. И, главное — лохматые, курчавые горы». Воспоминание об этом пейзаже наложило свою печать и на позднейшую живопись Надин. Всю жизнь она будет вести свой разговор с этим пейзажем.

Ей было десять лет, когда отец сказал: «Ну, будет художником». Пришла пора серьезной учебы. Ее отправили в Париж учиться. Жила она у тетки, сестры отца, также вынужденной эмигрировать. Своим первым профессиональным учителем Надин называет Геера Ван де Вельде, голландца, у которого она в Париже брала уроки живописи. Он принадлежал к известной художественной семье. Он с братом прошел школу отца Анри Ван де Вельде (1863 – 1952), художника, архитектора, музыканта и литератора, замечательного педагога, с 1901 года по 1914-й возглавлявшего Веймарскую академию, а в 1926 году создавшего Школу искусств и ремесел в Генте. После Второй мировой войны он поселился с семьей в Швейцарии. Он явился одним из основателей бельгийской ветви стиля модерн.

Париж для Надин сам по себе стал школой. Надин хотела рисовать — по-видимому, органичное побеждало все сомнения, и ниша, естественно, нашлась. Она стала художником, как и предсказал ей отец. С той поры, как она представила себя за работой в просторной рубахе, не стесняющей тело, на картине Le peintre («Художница»), она тянется с кистью в руке доделать очередной сюжет.

Надин с мужем после войны много путешествовала по долгу службы, что дало и ему как писателю, и ей как художнику много новых впечатлений. С 1965 года они связали свою жизнь с Грецией, построив дом на острове Скирос, на скате горы над морем, в ущелье, так что от него не видно ничего, кроме моря и скал. Внизу, куда сбегает лестница с террасами для отдыха, плещется маленький собственный заливчик. В нем, как бывало в детстве, можно ловить рыбу и собирать морских ежей. Когда Эгейское море волнуется, то в заливчике начинается игра волн с ветром, та, которую слышал Клод Дебюсси и передал в поэме «Море». У самой Надин есть абстрактная картина «Скирос»: ее остров повторяет на полотне очертания реального, он окружен голубоватым прозрачным морем и составлен как бы из множества разноцветных камней, живописно пригнанных друг к другу. Название острова Скирос с греческого переводится как твердый. Для Надин — в координатах, умозрительно выстраиваемых всяким творцом в поисках точки опоры, Скирос стал местом пересечения прошлого и настоящего.

В полукилометре от их участка на скалистой горе, господствующей над островом, можно видеть остатки крепости царя Ликомеда. Его дочь Деидамия станет возлюбленной Ахилла, упрятанного матерью морской богиней Фетидой от участия в Троянской войне, в которой, как она знала, он должен был погибнуть. Здесь родился их сын Неоптолем, по прозванию Пирр, то есть рыжий. Знавший, что без Ахилла им не взять Трою, Одиссей, прибыв на Скирос, сумел опознать его, переодетого в женское платье, в компании девушек. Эту легенду любит рассказывать Надин своим гостям. На острове античные древности живут в согласии с христианскими святынями. Маленькие побеленные церковки напоминают подобные же в Болгарии. Так строили в Средиземноморье во времена турецкого владычества, когда преследовалось христианство. Такой храм мечтала построить и расписать Надин, и вот уже муж бамбуковой палкой отмеряет в саду при доме место для храма. Освятят его во имя святого Александра Константинопольского, в честь небесного патрона Александра. В память этого святого крещен был и Александр Невский, и Пушкин. Десять лет этот храм расписывала Надин. К церкви пристроили мастерскую художницы, ее «животворящую» келью. Служение искусству само собою слилось со служением Богу. Расписано будет все пространство храма, кроме пола.

Когда человек в своем земном прохождении жизни задумывается о ее назначении, то в первую очередь вспоминает о том, как ему удалось исполнить, говоря словами Пушкина, свой «долг, завещанный от Бога». Надин ощутила его в день св. Александра Константинопольского, когда в уже расписанный ею храм зашла старая гречанка, долго всматривалась в лики святых, в свободную и любовную передачу Старого и Нового Завета и вдруг, встав на колени, поцеловала руку Богоматери. Надин была счастлива, поверив, что внутренний голос ее не обманывал. А когда освящали эту маленькую церковь, то уже не одна старушка, а сотни островитян участвовали в таинстве, свершаемом православным священником, прибывшим для этого из Георгиевского монастыря с горы Ликомеда. Два колокола несли Благую весть, их звон отзывался эхом в горах, сама природа, казалось, подпевала им.

Взору входящего в эту маленькую церковку открывается все богатство библейских сюжетов, тесно размещенных в ограниченном пространстве. Очевидна и избирательность сюжетов, которая, с одной стороны, связывается локально с той территорией, на которой храм воздвигнут, а с другой — заставляет зрителя задуматься о тех, кто создавал и расписывал этот храм.

Святой Александр Константинопольский, архиепископ Константина града в IV веке, прославился своей борьбой с ересью александрийского пресвитера Ария, выступившего против учения о единосущности БогаСына и Бога-Отца. На Никейском соборе он заставил умолкнуть лживые уста Ария, а затем возвратил ему дар речи, что напоминает чудо преобразования шестикрылым серафимом избранника небес в пушкинском стихотворении «Пророк»: «И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык...», или, как сказано в Ветхом Завете, «и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Книга пророка Исайи, гл. 6, стих 7). Седобородым умудренным старцем в облачении архиепископа с митрой и посохом представила святого Надин.

Юным явлен святой Александр Невский, каким и был в 1240 году двадцатилетний новгородский князь-воин Александр Ярославич, когда одержал победу над воинственным северным соседом на невских берегах, за что и получил свое прозвище, с которым вошел в историю. Даже борода не старит его, лицо князя несет печать той детской наивности, которая делает святого близким и понятным вошедшему в храм. В житии Александра Невского сказано о нем: «милостив паче меры». Таким благородным и всепрощающим увидела и представила его художница.

И вовсе юношей предстает донатор с храмом на руках, в подпоясанной красной рубахе с открытым воротом, белых брюках и домашних тапочках. Портретно ему придано сходство с Александром Блоком, каким увидела его Надин впервые. Без его поддержки многое не было бы свершено ею, не был бы построен и храм на Скиросе. На острове все знают чету Блоков и даже почту на их имя адресуют просто — «Греция, Скирос».

Яркие, чистые краски освещают входящего в их храм, вводят его в мир святых, таких строгих порою согласно библейскому преданию, но таких милосердных и всепрощающих в передаче Надин Блок. Храм как будто вобрал в себя море и небо, его окружающее, и солнце, скользящее по фрескам, высвечивает сюжеты, перетекающие плавно один в другой, подобно тому, как скользит оно над гладью морской, всходя алою зарею на востоке и догорая на западе. В солнечных лучах, словно волны, колеблются складки одеяний, мерцают лики, золотятся нимбы, на деревьях райского сада сидят сказочные птицы. Вот горящий куст — «Неопалимая купина» — где сокрылся сам Бог, ведущий беседу с Моисеем. Жар Божьего сердца осветил куст алым цветом, окрасив в розовый все окружающее. Почти как в народной сказке: юноша боится опалить ступню ноги, поставленной на выступ около куста, и она в сандалии, другая же нога разута.

Житие Богоматери — одна из ведущих тем в творчестве Надин Блок — явственно выявляется в ее фресковых созданиях, но нет в них ощущения страдания. Не случайно останавливает она внимание не на предательстве, а на Сретении, не на муках Христовых, а на Воскресении, не на страдании, а на искуплении, и Покров Богородицы, простертый над человечеством, защищает его от зла. Да, Божия Матерь знает великую муку свою и Сына, но знает и благодать Его Воскресения и несет дар своей мудрости и доброты в мир. Таковы ее ипостаси в образах «Оранты», «Одигитрии», «Софии».

В «Сретеньи», где Елизавета открывает Богоматери смысл грядущего, идея диалога между дающим и в безмолвном благоговении берущим передается снова, и снова весть о спасении лежит в основании происходящего.

Логика мироздания, космоса, в миниатюре предстает взору молящегося в этом храме. И он не испытывает страха перед грядущим, радостные лики святых предвещают победу света над тьмой, неизбежность Воскресения.

Ощутимо в этом современном храме и античное начало, явленное в сонме бесчисленных ангелов, уподобленных множеству древних божеств, которые мирно уживаются с библейскими персонажами, как и христианские святые с античными героями на древней греческой земле. Словами Осипа Мандельштама, одного из любимых поэтов Жана Бло, можно сказать о церкви Св. Александра:

Нам четырех стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек:
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?


Пересказать фрески невозможно, их нужно видеть. Надин их не копирует, хотя однажды создала цикл вариаций своих росписей для выставки в России, прошедшей в Петербурге, а затем в Тихвине, на родине Римского-Корсакова, где они были размещены также в маленькой церкви, рядом с домом‑музеем композитора напротив Большого Тихвинского Успенского монастыря. В храмовом пространстве религиозная живопись смотрелась на своем месте, совершенно иначе, чем в одном из залов Дома журналиста на Невском проспекте. На время выставки давно недействующий храм как будто наполнился Духом Святым.

Обращаясь к живописи Надин, мы с совершенной уверенностью говорим, что она оптимистична, но это определение ничего не раскрывает в особенностях манеры художницы. Здесь встает вопрос о генезисе этих радостных и богатых красок. И в поисках родственного мы идем в даль времени. И дело даже не столько в позитивных началах полотен, они есть следствие глубинной чистоты душ представленных — будут ли это ангелы, или Святая Троица, или La Charité, или L’ Esperance, или, наконец, «Донатор Александр». Из невидимого источника внутри всех их изливается Добро, Свет — и Радость. И позволим себе невольное сравнение с полотнами Анджелико фра Джованни да Фьезоле — Фра Беато (1400 – 1455). Родственность же в убежденности и великого итальянского возрожденца, и современной художницы в Благодати Мира, познавшего Божественную Истину Святой Троицы.

Пройдут века, далеко от Италии родится девочка, знавшая в детстве нужду, как почти вся русская эмиграция, в юности — нашествие фашистов на ее новую родину, Францию, послевоенные очень серьезные переживания — все это оказалось перемолото в душе Надин и станет основой ее глубокой, совсем не показной христианской религии, ее уверенности в том, что нет богооставленности, но есть богатство мира, одаренного свыше. Так чистота веры стала источником главных особенностей живописи Надин. Очевидно в ее творчестве влияние русской иконописи с ее своеобразными живописными приемами: льющимся отовсюду светом, но «света источник таинственно скрыт», отсутствием теней и обратной перспективой. Постигла художница и оригинальную философию древнерусских мастеров, но внесла в нее свое мироощущение, лишенное аскезы.

Характерно, что чрезвычайная худоба лиц на иконах и портретах художницы не представляется знаком тяжелого испытания, как оно постоянно выглядит в каноническом православии. Человек преследует свою плоть, ущемляет естество, словно бы это является условием приближения к святости. Надин не выносит этого самоистребления, ее святые радостны, часто синеглазы, их худоба лишь подчеркивает радость, излучаемую ликом, они красивы и трогательны в своей открытости к миру. Они прямодушны, простодушны, ничто не таится позади их доверчивого убеждения, что ты, обратившись к этому лику, глазам, сможешь утолить свою скорбь — даже если она только что наполняла пришедшего к этому образу, к этому по-детски прекрасному существу.

Мир един, но художник не заглядывает в его черные бездны, они скорее вычитываются зрителем, «позыв их слушать — есть дурной позыв», ибо конечна не гибель, но жизнь. Не случайно не нашлось в храме Надин места для изображения распятия Христа.

Старый и Новый Завет, органически слившись, предстают входящему в церковь — цветовая гамма у Надин нигде не стала знаком границы — един Божественный мир, окружающий человечество.

Примечательно, что фигуративное и абстрактное, фигуры и лики ангелов, Богоматери и святых растворяются в орнаментике — столь же смысловой, сколь и святые, сама орнаментика несет символические смыслы.

Не случайно абстрактные пестрые и радостные полотна не замещают, но дополняют мир конкретных образов на полотнах Надин. Мы видим единство разгаданных символов и загадку столкновений цветовых полей — иногда геометричных, иногда ташистски не орнаментированных специально, стыкующихся в своих цветовых стихиях. Из букетов цветов светятся лица, из групп лиц истекают богатые скопления спектральных наборов цвета. Как отозвался один из ценителей искусства Надин, посетив ее выставку в Риме, «здесь кисть знала, где, как и почему она касалась холста».

Эти слова — оценка ее нефигуративного, абстрактного искусства. Здесь ее образный язык прибегает к сверхобобщениям. В частности, геометризм восходит к тысячелетиям искусства Древней Греции; и XX век с его урбанистическими построениями оказывается отраженным в полотнах художницы, погруженный в тот же эфир радостных и светлых красок, что и окружение святых на ее фресках и полотнах-иконах. Торжествуют голубовато-зеленоватые тона цвета неба и моря, освещенные то красными, то оранжево-желтоватыми цветами солнца, и четыре стихии самой природы, кажется, переплетаются между собою. Единство многообразия мира равно демонстрируют и религиозная, и абстрактная живопись Надин Блок. И где бы ни проходили выставки работ художницы — во Франции, Италии, Швейцарии или в России, — зритель оказывался единодушен в такой оценке ее творчества.

Орфею приписывается древнее изречение: «Solem esse omnia» («Солнце — это всё»). Земля, вода и небо в вечном триединстве при свете Солнца может быть нигде, как на греческих островах, овеянных мифами, не воспринимаются так слиянно. Так они воплощены и в творчестве Надин Блок. Вероятно, она единственный художник, соединивший в своем творчестве казалось бы несовместимые начала: язычество, античность, христианство во всем его многообразии, тот пантеизм, который оказывается доступен не всякому. В многоцветьи ее полотен, в ликах ее святых, в геометризме одних полотен и плавной созвучности колористических композиций других воплощено природное начало сущности мира. Этот мир двояк, как и реальный, окружающий ее с детства, насыщенный семейными воспоминаниями утраченного рая. Юг, данный ей с детства, диктовал нерусские гаммы — яркую синеву, жгучую красноту. Сама окружающая природа, всегда верный источник вдохновения и учитель, настраивала на иную тональность, алеющие под солнцем стволы приморских сосен были так непохожи на своих северных собратьев, с их, по-ахматовски, «розовым телом».

Цветовая гамма ее живописи чем-то напоминает по колориту стихи английского поэта Руперта Брука, умершего на Скиросе в 1915 году в госпитале после тяжелого ранения. Здесь он и похоронен, а на одной из возвышенностей острова ему установлен памятник. Переводивший его Владимир Набоков писал о нем: «В его творчестве есть редкая пленительная черта: какая-то пленительная влажность, недаром он служил на флоте, недаром и само имя его означает по-английски: ручей. Эта тютчевская любовь ко всему струящемуся, журчащему, светло-студеному выражается так ярко, так убедительно в большинстве его стихов, что хочется их не читать, а всасывать через соломинку, прижимать к лицу, как росистые цветы, погружаться в них, как в свежесть лазоревого озера».

К образам, созданным Надин, и к ней самой можно отнести стихи Марины Цветаевой:

Я — вселенной гость.
Мне — повсюду пир.
И мне дан в удел
Весь подлунный мир!





Вадим Старк
Санкт-Петербург, сентябрь 2008

О проекте «Солнечное искусство Нади Блок» — nadiablokh.int.ru