Солнечное искусство Нади Блок
En français События Работы Истории
«Больше всего на свете я люблю море»
 О  на не раз говорила мне: «Больше всего на свете я люблю море».

Рвалась к морю, на свой любимый греческий Скирос, в любимый свой дом на берегу, и тут же, в море, у подножия часовни, построенной ее же руками и ею же расписанной, нашла свою смерть.

«И примешь ты смерть от коня своего...» Притча на то и притча, а не «рассказ об одном случае», что в ней заключены глубокая мораль и многовековой человеческий опыт. Закономерность, которая наивным и простодушным кажется не более чем случайностью. А то даже и мистикой. На самом же деле это именно закономерность, чаще всего трагическая. Что делать — такая уж ниспослана нам свыше.

Надя Блок была глубоко верующим человеком. Соблюдала не обряды, а заповеди. Именно вера — я убежден в этом — облегчала ей жизнь, избавляя от отчаяния и мрачных мыслей, даже когда были для этого все основания. И об этом она тоже не раз мне говорила.

С ее уходом завершился Серебряный век русского искусства, который был в то же время — никто меня в этом не переубедит — Золотым веком русской культуры, переместившейся на необъятные просторы зарубежья. Потеряв родину, изгнанники обрели свободу. И это было спасением как для них самих, так и для порабощенной мятежниками страны, сохранившей таким драматичным образом связь между своим прошлым и своим будущим.

Генеалогия Нади Блок уходит корнями в две древние, исконно русские ветви Ермолаевых (по отцу) и Загоскиных (по матери). Знаменитый автор «Юрия Милославского», увековеченный Гоголем в «Ревизоре», доводился ей одним из предков. Она не могла унести с собой не только осознанную память о России, но даже смутные младенческие ощущения. Ее родители нашли друг друга на чужбине, но все-таки в близкой по духу славянской стране. Там, в Болгарии, в черноморском Бургасе (не отсюда ли такое тяготение к морю?), в 1923 году и появилась на свет Надя Ермолаева. Родители (мать Нади — русский интеллигент, художница, бравшая уроки у Константина Коровина) оставили дочери наследство, богаче которого не бывает: чистейший, необыкновенной гибкости и красоты русский язык, не испорченный иноземными вкраплениями, не исковерканный акцентом. Когда мы впервые встретились и я услышал ее речь, мне показалось, что со мной заговорили хранители великого языка — старики Малого или Александринки, чью пленительную речь я слышал некогда и со сцены, и в жизни. Как же должна была быть велика родительская любовь к покинутой стране, чтобы ребенок, росший сначала в болгарском, а потом во французском окружении, пронес через всю жизнь и сохранил до глубокой старости — воспользуемся словами Ахматовой — великое русское слово!

Кстати, раз уж названо это имя: именно Надя, вместе со своим мужем Александром, тоже выходцем из России, перевела годы спустя на французский ахматовский «Реквием».

В годы войны, в Марселе, офицер Добровольческой армии Алексей Ермолаев спасал от депортации в газовые камеры русских и французских евреев. После войны приехавшая в Париж для обучения живописи его дочь спасала скрывавшихся от полицейской облавы русских военнопленных и тех, кого стали потом называть «перемещенными лицами»: французские власти собирались выдать их на расправу сталинским смершовцам. Надя добывала для них фальшивые документы, «свидетельствовала», что никакие они не перемещенные лица, а эмигранты времен гражданской войны. То есть не просто сочувствовала — боролась. За них, за будущую Россию.

Блестящее владение тремя из четырех официальных языков ООН — русским, французским и английским — открыло ей дорогу в эту международную организацию, сразу же переведя из разряда «самых бедных» в разряд «самых богатых». Так, по крайней мере, ей казалось. Вчера еще у нее не было денег на кусок хлеба, сегодня она, синхронная переводчица ООН, могла закатить гостям ужин в дорогом ресторане... Эта внезапная перемена ничуть не изменила ее: и бедной, и состоятельной она всегда оставалась приветливой, отзывчивой, готовой в любую минуту прийти на помощь.

Великой ее удачей было знакомство в ООН с таким же полиглотом Александром Блоком, тоже синхронным переводчиком, который еще во Франции, во время оккупации, взял себе, спасаясь от облав, сходный по звучанию, но чисто французский псевдоним Жан Бло. Под таким именем его хорошо знают: книги прозаика и эссеиста Жана Бло не раз отмечались самыми высокими литературными премиями. Многие из них переведены и на русский язык.

Надя и Александр прожили в счастливом браке 60 лет: цифра поразительная! Прожили в полном согласии, трогательно помогая друг другу. Во всем. Представить их порознь я не в состоянии. И все же приходится. Это ужасно. Мы подружились лет двадцать назад — сразу, с первого взгляда, так крепко, что не разорвать. В старости трудно обзавестись новыми друзьями, а тут получилось — легко и естественно. Само собой — потому, наверно, и крепко. Хотя мы оба — Александр и я — отдали дань ПЕНовскому движению (Блок 17 лет был международным секретарем Всемирной писательской ассоциации), нас никогда не связывала никакая утилитарность. Ничего, кроме взаимной симпатии, взаимного тяготения. На всех конгрессах, где участвовали мы оба — в Торонто и Монреале, на Мадейре и в Барселоне, в Сантьяго-де-Компостела, Дубровнике и Вене, в Эдинбурге, в Хельсинки, в Праге, — Александр всегда был вместе с Надей, и я видел, с какой непринужденностью входила она в отнюдь не светский контакт с писателями разных континентов, как находила с ними общие интересы, как притягивала к себе знакомых и незнакомых — обаянием, естественностью и легкостью. Вообще это слово «легкость» — первое, что приходит мне в голову, когда я думаю о Наде. С ней было поразительно легко — о многих ли так можно сегодня сказать?

В этом кратком слове пока еще не сказано ничего о главном занятии Надиной жизни: об искусстве, которым она жила и в котором так прекрасно проявила себя. Я не искусствовед, анализировать ее творчество профессионально не умею и не хочу. Мне достаточно того ощущения, которое я испытываю, созерцая ее работы. Я вижу, как она искала себя в разных стилях и направлениях, как творила, вообще не задумываясь ни о стилях, ни о направлениях, как стремилась передать на холсте или бумаге радость жизни и благодарность за то, что создано на Земле Всевышним. Ее поразительное чувство цвета не может заметить только слепой. Несколько работ, подаренных ею мне, всегда со мной — и в Москве, и в Париже, — любуясь ими, я веду с Надей мысленный диалог, и мне кажется, что мы не расстались и уже не расстанемся.

Сама Надя никогда не относилась к своему творчеству с той деловитостью, с какой относятся (и наверно, должны относиться) другие художники. Не пробивала себя, не пиарилась, как сказали бы на нынешнем новоязе. Об этой несуетности, в которой тоже она вся, свидетельствует хотя бы такой — на мой взгляд, досадный — факт: отсутствие ее подписи на многих работах. Они не отовились ею на продажу, о их будущем она вообще не задумывалась. У писателей это называется: работать в стол. Как это называется у художников, я не знаю. Наверно, проще простого — для себя. Ей этого было вполне достаточно. Дело, конечно, не в продаже: яркая индивидуальность ее художнического творчества должна была быть закреплена аутентичным автографом. Увы, он остался не на каждой работе. Вместо нее сейчас должны это сделать близкие, засвидетельствовав подлиннность ее авторства.

Имя Нади Блок, последнего русского художника первой волны эмиграции, пока еще не слишком известно. Под конец жизни она страдала от этого, но сама не сделала ничего, чтобы преодолеть несправедливость. Такое в истории бывало не раз.

Вспоминаются провидческие, ставшие хрестоматийными, строки Марины Цветаевой: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». Нисколько не сомневаюсь, свой черед наступит и дивным картинам, акварелям, пастелям, гуашам — всему творческому наследию — жившей во Франции русской художницы Надежды Алексеевны Блок.




Аркадий Ваксберг
Париж, сентябрь 2009

«Русские пути в Европе»
 Н  аше знакомство началось в Петербурге в доме Набокова, где отмечали столетний юбилей писателя. Я уже собиралась уходить, но среди гостей меня привлекла пара — статный господин с отброшенной назад седеющей шевелюрой и лукавый взгляд темных глаз его дамы. В облике обоих была спокойная приветливая сдержанность — доброжелательная улыбка на прямой спине. Мы разговорились. Через день Блоки с моими знакомыми уезжали в Старую Ладогу и пригласили меня.

— В каком номере остановилась чета Блоков? — спрашиваю в отеле.

Во время короткого ответа в три цифры они прошли через вестибюль за моей спиной. Мы разминулись. Их машина уехала, а я помчалась на электричку.

Они уже посмотрели и крепость, и староладожский музей, и церковь Святого Георгия. Серенькое утро, не меняя красок, превратилось в день, и неожиданная для конца апреля серая метель мелко и ехидно стала пробираться за шиворот и в рукава. Наша небольшая группа ежилась, продолжая путь в Новую Ладогу, а мы с Надей, увлеченные беседой, все время отставали. Солнце прогнало непогоду — мы не заметили. Рассказы Нади продолжали литься от одного случая к другому. И так длится до сих пор, где бы мы ни встречались: в Петербурге, в Париже, на Скиросе.

Появились даже наши общие петербургские истории. Алекс хотел знать дореволюционные адреса своих предков из многочисленной семьи ювелиров. Оказалось, что его отец жил на Английском проспекте неподалеку от Офицерской улицы рядом с домом Блока. Мы пошли в музей-квартиру. Но она нас встретила хмуро, попросту вовсе не впустила «чужого» Блока — не работало электричество. Другой близкий родственник Алекса жил на Малой Посадской недалеко от дома старухи-процентщицы. Вот неожиданный будет сюрприз для писателя — ведь Алена Ивановна могла бы продавать предку Алекса заложенные, не выкупленные ювелирные вещицы. Но нас ожидал совсем другой анекдот. От набережной канала Грибоедова к Малой Посадской решительным шагом шла сердитая совершенно голая женщина лет пятидесяти с авоськой в руках. Мы замерли.

— Это и есть ваш сюрприз? — засмеялся Алекс. Начались долгие догадки, что с ней случилось: обокрали в бане, обменяла одежду на продукты, случайно захлопнулась дверь ее квартиры, выражала протест, проспорила «американку» или сумасшедшая...

Надины истории я стала записывать — как по русскому обычаю завязывают узелки — на память. Одна, другая, третья... Ее величество точка воцарялась в том месте, где сама решала остановить рассказ, сохраняя Надины интонации и ее образную речь.

Каждую нашу новую встречу меня занимало не только переплетение событий Надиной судьбы, ее впечатления от встреч, путешествий, прочитанных книг, но все больше хотелось понять, из каких нитей соткан ее русский характер. Откуда эти неиссякаемый источник света, стремление, радуясь, принимать окружающий мир.

Вся русская эмиграция, едва сводившая концы с концами и не ожидавшая от европейцев дружелюбного отношения, а порой и вовсе презираемая, перебивалась мелкими заработками. Семья офицера Ермолаева, отца Нади, поселилась под Марселем. И хотя здесь царило солнце, море, небо, окружали добрые соседи — русские и французы, но самые главные ценности для этих людей остались в России, куда они всегда надеялись вернуться. Там была настоящая жизнь, а здесь, во Франции — временная. Окружающая реальность, подчас несправедливая и жестокая, представлялась лишь декорацией, которой не под силу изменить ход событий, предначертанных судьбой. Будто взгляд извне, со стороны.

Все Надино наследство состояло из этих величин — прибрежные стихии моря, очарование далекой, но близкой сердцу России, простодушная убежденность в предопределении и глубокая христианская вера. А значит, жизнь нужно воспринимать, не сетуя на невзгоды, не восторгаясь успехом, без разочарований, без уныния, но и без признательности, без умиления, ни о чем не сожалея.

Открыть записи с Надиными рассказами меня заставил случай — редактор одного из журналов предложил сделать материал в рубрику «Русские пути в Европе». Я отдала «Надины истории». Следовало лишь для каждого короткого рассказа найти свое место, чтобы из отдельных отрывков получилась объемная картина судьбы русской женщины. Выстроенная цепочка рассказов «взбунтовалась» и сама стала диктовать формат — ей было тесно на журнальных полосах, не давая покоя, она просилась в книгу. Блоки посмеивались, читая рассказики, а Алекс любезно согласился перевести на французский, ставший для них вторым родным языком...

Так появилась книга, рассказывающая об обыкновенном счастье: родившись вне России, сохранить ее культуру, обретя другую родину, Францию, — полюбить ее.




Людмила Волкова, Санкт-Петербург

О проекте «Солнечное искусство Нади Блок» — nadiablokh.int.ru